Трактат что такое собственность

Трактат что такое собственность

Джон Локк, один из основоположников либерализма, рассматривал в своих трудах похожую ситуацию. Он был христианином, и она заключалась вот в чём. Если Бог как создатель мира (а следовательно и его собственник) передал Вселенную в собственность Адама, то последний по факту легко бы превращал людей в своих рабов, формально не нарушая их прав: например, запретив им в противном случае питаться или дышать.

Либертарианцам, правда, рассуждение Локка на эту тему наверняка не понравится: хоть они иногда и любят называть себя «классическими либералами», на самом деле пытаются быть либеральней Джона Локка, Адама Смита и прочих основателей либерализма.

Локк писал следующее:

Однако мы знаем, что бог не оставил одного человека на милость другого, чтобы тот мог уморить его голодом, если бы захотел. Бог, господин и отец всех, ни одному из своих детей не дал такой вот собственности в виде его особой доли богатств нашего мира, но предоставил такую, чтобы тот передал своему нуждающемуся брату право на излишек своего имущества, с тем чтобы последнему по справедливости не отказали в этом излишке, когда его неотложные нужды требуют этого. И поэтому ни один человек никогда не мог по справедливости обладать властью над жизнью другого на основе права собственности на землю или имущество, поскольку для любого состоятельного человека всегда будет грехом допустить, чтобы его брат погиб из-за того, что он не захотел предоставить ему помощь от своего изобилия. Ибо, так же как справедливость дает каждому человеку право собственности на продукт его честного труда и благие приобретения его предков, перешедшие к нему по наследству, так и благотворительность дает каждому человеку, если у него нет других средств к существованию, право собственности на такую часть изобилия другого, которая охранит его от крайней нужды, если у него нет никаких других средств к существованию. И тот, кто, воспользовавшись нуждой другого и отказав ему в той помощи, которую бог требует от него для удовлетворения нужд брата, тем самым силой заставляет его стать своим вассалом, поступает не более справедливо, чем тот, кто, обладая большей силой, хватает более слабого, подчиняет его своей воле и, приставив кинжал к горлу, предлагает ему выбор между смертью и рабством.

В системе взглядов, которые подобны либертарианским («есть только одно право человека — право собственности, а остальные права — его следствия»), я не вижу выхода из такого тупика, кроме разве что предложенного kiwiserg варианта (кстати, я с ним вполне согласен):

А зачем мы ищем законы этики? ИМХО, только для удобства. Любая этика сводится к «хочу». Я хочу, чтобы люди в такой ситуации поступали так, а в эдакой — вот эдак. Так как помнить правила для каждой конкретной ситуации замучаешься, лучше свести их к немногому числу каких-то общих принципов. Но возможно ли свести наши многочисленные и противоречивые хотелки к одному общему принципу, из которого, через бесчисленные теоремы этики, будут вытекать правила действия для любой жизненной ситуации? Невозможно. Многие пробовали, от Декарта до Азимова, подражая Эвклиду, создать такую аксиоматическую этику, и никому не удалось. То есть трактат-то написать можно, а претворить его в жизнь, чтоб по нему люди жили — нельзя. Не сведутся все эти хотелки в одно уравнение. Как ни тужься, а неизбежно будут противоречия и исключения. Но этика — не математика. Это для математической теории противоречие — приговор. А в эмпирических правилах — надо просто запомнить исключение. «А в феврале — 29». «А трамвай — сзади». До тех пор, пока все правила с исключениями без труда помещаются в голове среднего гражданина, проблем это не вызовет. От кодекса требуется не сводимость к одному принципу, а наличие вразумительных ответов для большинства реальных ситуаций. Заметьте, реальных! Это физическую теорию надо проверять на крайних случаях, всяких мысленных экспериментах. А что, если близнеца разогнать до релятивистской скорости? А что, если кто-нибудь купит ВСЁ? А что, если все станут зомби? А что, если кто-нибудь купит и погасит Солнце? Этика — набор эмпирических правил для реальных ситуаций, и в бредовой ситуации даст бредовый ответ. Ну и что? Она не для этого нужна.

Мои взгляды всё же охватывают более широкий круг ситуаций (хотя тоже не 100%). Т.к. я признаю существование различных прав людей, а не только права собственности, а также иерархический характер прав, поэтому не только в предложенном мною варианте «вся земля принадлежит государствам», но даже в предложенном Локком варианте «весь мир (кроме людей) принадлежит одному человеку» нельзя этически допустимыми способами построить тоталитарное или рабовладельческое государство.

Никаких правил ad hoc мне для этого вводить не требуется: просто любое имущество отягощено сервитутами, позволяющими другим людям (не только собственнику) использовать его для защиты более важных прав, чем право собственности.

Поэтому, например, хоть я и выступаю за резкое ограничение государственной (частную благотворительность всячески одобряю) помощи социально неблагополучным слоям населения, но всё же не за ее полную отмену: потому что по моим взглядам каждый человек вправе ТРЕБОВАТЬ кусок хлеба (или возможность его заработать) для физического выживания (а вот кусок хлеба с маслом можно лишь ПРОСИТЬ). Если человек умирает голодной смертью, то, значит, его право на жизнь нарушено: за исключением случаев, когда суммарный объем ресурсов, доступных всем членам общества, меньше, чем требуется для их физического выживания, т.е. кому-то неизбежно придется умереть.

Библиотека Михаила Грачева

Два трактата о правлении

Источник: Локк Дж. Сочинения: В 3 т. – Т. 3. – М.: Мысль, 1988. С. 137–405.

Красным шрифтом в квадратных скобках обозначается конец текста на соответствующей странице печатного оригинала указанного издания

Об отцовстве и собственности, рассматриваемых вместе как источники верховной власти

73. В предыдущих главах мы рассмотрели, что представляла собой, по мнению нашего автора, монархия Адама и на каких правах он ее основал. Основания, на которых он делает главное ударение как на таких, из которых, по его мнению, ему удобнее всего можно вывести монархическую власть для будущих государей, суть два, viz. отцовство и собственность, и поэтому он предлагает “устранить нелепости и неудобства доктрины о естественной свободе” путем “утверждения естественного и частного владения Адама” (З., с. 222). В соответствии с этим он говорит нам, что “основы и принципы правления необходимо зависят от первоисточника собственности” (З., с. 108). “Подчинение детей своим родителям является источником всей монархической власти” (с. 12), и “вся власть на земле либо берет свое начало в отцовской власти, либо узурпируется у нее, поскольку нельзя обнаружить никакого иного первоисточника какой бы то ни было власти” (З., с. 158). Я не буду сейчас останавливаться на том, как можно, не противореча самому себе, сказать, что “первые основы и принципы правления необходимо зависят от первоисточника собственности” и также что “нет никакого другого первоисточника какой бы то ни было власти, кроме власти отца”, ибо трудно понять, почему не может быть “никакого другого первоисточника”, кроме “отцовства”, несмотря на то что “основы и принципы правления зависят от первоисточника собственности”; собственность и отцовство так же отличаются друг от друга, как владелец манора – от отца детей. Не понимаю я также и того, каким образом они, каждый из них, согласуются с тем, что сказал наш автор (З., с. 244) о приговоре бога в отношении Евы (Быт. 3, 16), что “это и есть первоначальное предоставление правления”. Так что, если это было “первоисточником”, тогда, по собственному признанию нашего автора, правление не имело своим первоисточником ни собственность, ни отцовство; и этот текст, который он приводит в качестве доказательства власти Адама над Евой, необходимо противоречит тому, что он говорит об отцовстве, что оно является единственным источником всей власти. Ибо если бы Адам, как утверждает наш автор, обладал любой такой царской властью над Евой, то это [c.194] должно было бы произойти в силу какого-то иного права, а не родительского.

74. Но пусть он сам примиряет эти противоречия, как и многие другие, которые может в изобилии обнаружить у него тот, кто хотя бы внимательно прочтет его труд, а я теперь перейду к рассмотрению того, каким образом эти два первоисточника правления, естественное и частное владение Адама, совмещаются друг с другом и служат для доказательства и установления права наследственных монархов, которые, как обязывает их наш автор, все должны брать свою власть из этих источников. Давайте теперь предположим, что с помощью дара, полученного от бога, Адам сделан господином и единоличным владельцем всей земли в самом широком и всеобъемлющем значении этого слова, какое только мог бы пожелать сэр Роберт; давайте также предположим, что он по праву отцовства является абсолютным правителем над своими детьми с неограниченной верховной властью; я тогда задам вопрос: что станет с естественной властью и частным владением Адама после его смерти? И я не сомневаюсь, что будет дан ответ: они перейдут к его прямому наследнику, как говорит нам автор в нескольких местах; но совершенно очевидно, что таким путем никак нельзя передать его и естественную власть, и частное владение одному и тому же лицу. Ибо если мы допустим, что вся собственность, все имущество отца должны перейти старшему сыну (а чтобы установить это, потребуются некоторые доказательства) и он по этому праву получит все частное владение отца, однако естественная власть отца, родительская власть, не может перейти к нему по наследству. Ибо раз это право выпадает на долю человека только благодаря производству потомства, никто не может обладать этой естественной властью в отношении того, кого он не произвел на свет, если только не предположить, что человек может иметь право на что-либо, не делая того, на чем это право единственно основано. Ибо если отец обладает естественной властью над своими детьми благодаря производству потомства, а никоим образом не благодаря какому-либо иному праву, тот, кто их не произвел на свет, не может иметь этой естественной власти над ними, и поэтому независимо от того, справедливы или ложны слова нашего автора (З., с. 156) о том, что “каждый рожденный человек в силу самого акта рождения становится подданным того, кто его породил”, необходимо следует, что никто в силу своего рождения не может стать подданным своего брата, который его не породил, если [c.195] только не предположить, что кто-либо по одному и тому же праву может попасть под естественную и абсолютную власть сразу двух разных людей, или же будет разумнее сказать, что от рождения человек находится под естественной властью своего отца только потому, что тот его породил, и что от рождения человек находится также под естественной властью своего старшего брата, хотя тот его не породил.

75. Тогда, если частное владение Адама, т. е. его собственность на живые существа, после его смерти все целиком перешло и его старшему сыну, его наследнику (ибо если это не так, тогда немедленно наступает конец всей монархии сэра Роберта), а его естественная власть, та власть отца над своими детьми, которая есть результат его отцовства, немедленно после смерти Адама принадлежала одинаково всем его сыновьям, у которых были дети, по тому же самому праву, которым обладал их отец, то верховная власть, основанная на собственности, и верховная власть, основанная на отцовстве, отделились друг от друга, поскольку Каин как наследник единолично обладал властью, основанной на собственности, а Сиф и остальные сыновья обладали властью, основанной на отцовстве, одинаково с ним. Это – самое лучшее толкование, которое можно извлечь из доктрины нашего автора и из тех двух прав на верховную власть, которые он дает Адаму; одно из них само по себе ничего не означает, или же, если они оба должны сохраниться, они могут служить только тому, чтобы подрывать права государя и приводить в расстройство правление его потомков. Ибо, возводя свою доктрину на основе двух прав на суверенную власть, которые не могут вместе перейти по наследству и которые, как он допускает, могут быть разделены (ведь он соглашается с тем, что “дети Адама по праву частного владения имели свои отдельные территории”) (с. 40; З., с. 210), он заставляет нас постоянно испытывать сомнения в отношении его принципов – кому же принадлежит верховная власть или кому же мы обязаны повиноваться, поскольку отцовство и собственность – различные права и сразу же после смерти Адама стали принадлежать разным лицам. И какое же из них тогда должно было уступить другому?

76. Давайте посмотрим, как он сам представляет это. Ссылаясь на Гроция 32 , он говорит нам, что “дети Адама благодаря дарению, передаче собственности или своего рода отделению собственности еще при его жизни владели на правах частного владения своими отдельными [c.196] территориями; Авель владел своими стадами и пастбищами для них, у Каина были поля под хлеб и земля Нод, где он построил себе город” (З., с. 210). Здесь сам собой напрашивается вопрос, кто из этих двоих после смерти Адама стал господином. “Каин”, – говорит наш автор (с. 19). По какому праву? – “Как наследник, ибо наследники прародителей, которые были естественными родоначальниками своего народа, являются господами не только над своими собственными детьми, но также и над своими братьями”, – заявляет наш автор (с. 19). Что унаследовал Каин? – Отнюдь не все имущество, не все то, чем владел Адам на основе частного владения, ибо наш автор допускает, что Авель по праву, полученному от отца, “имел свою отдельную территорию для пастбищ на правах частного владения”. Тогда то, чем Авель владел на основе частного владения, было исключено из владения Каина, ибо в его частном владении не могло находиться то, что было в частном владении другого, поэтому его верховная власть над братом исчезает вместе с этим частным владением; итак, теперь мы имеем двух верховных властителей, а воображаемое право отцовства Каина улетучилось, и он – не господин своему брату, или же, если Каин сохраняет свою верховную власть над Авелем, несмотря на частное владение последнего, тогда следует, что “первые основы и принципы правления” не имеют никакого отношения к “собственности”, что бы ни говорил наш автор в противовес этому. Правда, Авель не пережил своего отца Адама, но это никак не влияет на наш довод, который опровергает сэра Роберта и в отношении потомков Авеля, и в отношении потомков Сифа, и вообще в отношении любого потомка Адама, кроме прямых наследников Каина.

77. В такое же неудобное положение он попадает, говоря о “трех сыновьях Ноя”, в отношении которых он утверждает (с. 13), что “их отец поделил между ними весь мир”. Тогда я спрошу, у кого из трех мы обнаружим установление монархической власти после смерти Ноя? Если у всех трех, как, представляется, утверждает там наш автор, тогда будет следовать, что монархическая власть основывается на земельной собственности и вытекает из частного владения, а не из родительской власти или естественной власти; и тогда кладется конец праву родителей распоряжаться детьми как источнику монархической власти, и столь возвеличенное отцовство совершенно исчезает. Если монархическая власть перешла по наследству к Симу как к старшему и наследнику отца, тогда “раздел [c.197] мира Ноем по жребию между сыновьями или его десятилетнее плавание по Средиземному морю, чтобы назначить каждому сыну причитающуюся ему часть”, о чем сообщает нам наш автор (с. 15), – напрасно потерянный труд, раздел мира между ними был почти или, вернее, совершенно бесполезен, ибо его дар Хаму и Иафету мало чего стоил, если, несмотря на этот дар, Сим сразу же после смерти Ноя стал господином над ними. Или же, если это пожалование назначенных им территорий в частное владение осталось в силе, тогда здесь возникали два самостоятельных вида власти, не подчиненных одна другой, со всеми теми возникающими отсюда неудобствами, которые он перечисляет, выступая против власти народа (З., с. 158), и которые я изложу его собственными словами, заменив народ на собственность. “Вся власть на земле либо берет начало в отцовской власти, либо узурпируется у нее, поскольку нельзя найти никакого иного первоисточника какой бы то ни было власти; ибо, если допустить, что существуют два вида власти, никак не подчиняющейся одна другой, они будут находиться постоянно в борьбе за верховенство, ведь две высшие власти не могут найти согласия между собой. Если верховной станет отцовская власть, тогда власть, основанная на частном владении, “должна стать подчиненной и зависеть от нее; а если власть”, основанная на собственности, “станет верховной, тогда отцовская власть должна ей подчиниться и не может осуществляться без разрешения собственников, что должно совершенно разрушить основу и ход природы”. Это его собственные доводы против двух самостоятельных, независимых властей, которые я изложил в его собственных словах, поставив только вместо власти народа власть, основанную на собственности, и, когда он ответит на то, что он сам выдвинул здесь против двух самостоятельных властей, мы будем в состоянии понять, каким образом он может хоть сколько-нибудь удовлетворительно с точки зрения здравого смысла выводить всю монархическую власть из естественной власти и частного владения Адама, из взятых вместе отцовства и собственности, которые представляют собой самостоятельные права, не всегда принадлежащие одному и тому же лицу; и, как очевидно из его собственного признания, тут же отделяются друг от друга, как только смерть Адама и Ноя расчищает путь наследникам, хотя наш автор в своих писаниях часто сваливает их в одну кучу и не упускает случая использовать и ту и другую там, где, как он полагает, они лучше всего послужат его цели. [c.198] Но нелепость этого еще более полно раскроется в следующей главе, где мы рассмотрим пути передачи верховной власти Адама государям, которые правили после него. [c.199]

32 Филмер ссылается не на Гроция, а на Селдена, трактат которого “Маre Clausum” был написан против Гроция.

Трактат что такое собственность

1. О Прудоне
2. «Что такое собственность?»
3. Заключение

Пьер Жозеф Прудон родился 15 января 1809 в Безасоне (Франция) в рабочей семье. В силу бедности был вынужден зарабатывать себе на жизнь с ранних лет. Из-за материальных лишений не смог закончить учебу в колледже. Однако усердно занимался самообразованием, рассматривая овладение наукой прежде всего как способ выбиться из нужды. Будучи сначала корректором в типографии, а потом типографщиком (содержал на средства компаньона небольшую типографию), он весь досуг свой посвящал чтению книг, на которые набрасывался без всякого разбора, побуждаемый лишь необузданной жаждой знаний.

Смотрите так же:  Платежка косвенный налог

Первая половина 19 века со своими социальными проблемами, совпала с периода становления Прудона как личности, и посеяла в нем основное зерно тематики будущих произведений — борьба за справедливость для народа. Французская революция 1842 года так же внесла свой вклад в ход развития Прудона как автора, который хоть и назвал эту революцию преждевременным явлением, но все равно принимал активное участие в ее ходе.

Изучив, по словам самого же Прудона, «сотни томов по философии» владея предметом религии и истории развития человечества, Прудон накопил критическую для любого автора более-менее стоящего философского произведения массу мыслей, которые стали «выливаться» в виде собственных произведений.

Изучение ранней биографии Прудона позволяет вывести, что он являлся противником всяческих утопических идей, которым питал «инстинктивное отвращение» и не любил тех изобретателей, которые, смотря на общество как на машину, думают, что достаточно открыть какой-нибудь остроумный «трюк», чтобы исправить все шероховатости в машине и пустить ее в ход.

Родись Прудон на 20-30 лет раньше, то возможно он не был бы таким ярым противником. Но за этот период было разработано множество утопических идей и было достаточно сложно выдумать что-то новое. Но история не терпит сослагательного наклонения. К тому же Прудон все-таки пришел к своему утопическому творчеству.

2. «Что такое собственность?»

Одной из первых работ Прудона стал трактат «Что такое собственность?» (1840 года рождения).

Данный трактат с первых же абзацев выделяется особым стилем изложения автора — дерзким, бросающим вызов устоям и посему очень живым. Прудон пишет не просто очередную книгу философских мыслей, а общается с читателем, доказывает ему свои теории. Прудон ругается, осмеивает недальновидных деятелей науки и вместе с тем преклоняется перед мудрыми философами разных времен.

Уже в первой же главе трактата «Что такое собственность?» автор излагает основной вывод всего произведения — «собственность — это кража». Эта концентрированная мысль стала как бы визитной карточкой Прудона. Возможно за эту мысль автор получил известность как революционер и имел проблемы с существующим на тот момент правительством.

Но было бы несправедливо утверждать, что он является пионером данной мысли — были философы и до него, которые пусть и другими словами, но говорили об этом же. Но Прудон не просто высказался, он развил данную мысль и посвятил ее изучению весь свой трактат.

Не смотря на напрашивающийся вывод, что данный трактат о собственности, думаю, что основная мысль Прудона — это достижение справедливости в обществе. Именно справедливости хочет Прудон. И через доказательство отрицания собственности как таковой, хочет достигнуть желаемой цели.

Стоит также отметить, автор в само начале трактата указывает, что он не предлагает никакой новой системы. «Всего лишь» требует уничтожения привилегий и рабства, хочу равноправия, хочет, чтобы царил закон. «Справедливость, и только справедливость — вот суть моего сочинения. Предоставляю другим дисциплинировать мир».

Прудон использует метод постепенного изучения вопроса «что есть сама собственность», какими основные взгляды в обществе на то, какими путями приобретается собственность. И постепенно, с определением понятия тут же «разбивает» эти представления. Конечно, стоит отметить, что автор не рассматривает изучаемые вопросы однобоко, напротив, он стремится охватить (и разбить!) различные точки зрения.

На страницах своего трактата Прудон рассматривает собственность с юридической точки зрения. В своем труде он обращается к древнеримскому праву, к формулировкам гражданского кодекса Наполеона. Немалое место занимает изучение взглядов богословов на предмет трактата.

Одним из выводов первой главы является следующий:

«Собственность и общество — две вещи безусловно несоединимые; заставить соединиться двух собственников так же трудно, как заставить два магнита соединиться одинаковыми полюсами. Общество должно погибнуть или уничтожить собственность.». Прудон даже обещает «перерезать себе горло» (а заодно и прихватить за собой всех пролетариев) если ему не удастся доказать что собственность должна быть уничтожена для всех.

При определении способов приобретения собственности Прудон прибегает исключительно к терминам «захват» или «оккупация», что само по себе говорит об отношении автора. Так, изначально ни что ни кому не принадлежит (земля, природные ресурсы), но потом появляется какое-то лицо, которое захватывает имущество и присваивает себе права на распоряжение ею. О какой же справедливости по мнению Прудона может идти речь!

Еще одним выводом Прудона является то, что собственность и владения есть вещи различные и независимые друг от друга, вещи, не имеющие между собой ничего общего. (извините, конечно, но сия мысль — бред собачий. )

Прудон также прохаживается по такому способу приобретения права собственности как наследование. И в частности приводит пример с разделом имущества между сыновьями с разным количеством внуков. В итоге, Прудон делает такие вывод, из которого следует, что либо необходимо бесконечно усложнять законы, либо собственность несправедлива.

Прудон отрицает право собственности как для отдельных граждан, так и целых государств. «Франция не является собственницей своей территории», «не будучи собственником, правительство не может и передать собственность».

Автор высмеивает тех экономистов, которые утверждают, что если бы не было собственника земли, то претенденты только бы и дрались в попытке завладеть землей, и в итоге никто бы ничего не произвел. Прудон же противопоставляет, что роль собственника сводится к примерению других земледельцев, отняв у них все.

В противопоставление существующим точкам зрения на производство философ утверждает, что ни земля, ни труд, ни капиталы сами по себе непроизводительны. Производство является результатом этих трех одинаково необходимых элементов, которые, взятые порознь, одинаково бесплодны.

В тракте автор выделяет в обществе две вещи:

1. Функции. Когда каждый работник делает то, на что способен.
2. Отношения. Под которым понимает всяческое взаимодействие между членами общества, и в частности имеет в виду торговлю. Прудон определяет торговлю как социальный акт обмена, который должен быть а) равноправным б) свободным. И тут же приводит с десяток примеров, когда люди вынуждены совершать торговлю не руководствуясь свободой выбор, а лишь понуждением. Что еще раз, по его мнению, свидетельствует о несправедливости существующей торговли.

Прудон выводит мысль, что стоимость имущества составляет лишь затраты на его создание. Например, если взять алмаз, то ведь он был просто поднят с земли и может стоить лишь денег, которые потратили на его находку. Если этот алмаз обработали, то цена получившегося бриллианта должно быть увеличена лишь на стоимость обработки. А на самом деле «собственник» в сотни раз завышает цену.

Собственник ничего не уступает из своего орудия. Он вечно заставляет платить наемного работника себе за него и вечно сохраняет его за собою. А работник, изготовляющий или починяющий орудия земледельца, получает за это плату один раз — в момент сдачи работы. Раз эта плата выдана рабочему, то орудия, доставленные им, уже не принадлежат ему более.

Собственник, сам ничего не производящий и не производящий также ничего посредством своего орудия, но получающий продукты ни за что, является либо паразитом, либо мошенником. Следовательно, если собственность может существовать как право, то она невозможна.

Из рассуждений о природе собственности Прудон делает ряд важных выводов. Вот некоторые из них:

1. Всякий владелец земель, домов, орудий, машин, денег и т. д., отдающий свою вещь внаем за плату, превышающую расходы на ремонт — повинен в обмане и мошенничестве. Одним словом, всякая наемная плата, взимаемая под видом возмещения проторей и убытков с процентами, но на самом деле представляющая собою плату за наем, есть акт собственности, кража.
Следовательно, собственность невозможна, ибо там, где она признана, производство обходится дороже, чем оно стоит. Собственность, имеющая своим источником насилие, дает в результате отрицательную ценность.

2. Собственность невозможна, потому что при данном капитале производство пропорционально труду, но не собственности.
Этим тезисом Прудон неожиданно доказывает, что одним ударом возможно освободится от всех тягот собственности, не уничтожая ее, не причиняя несправедливости собственникам, посредством в высшей степени консервативного приема.
«Право на получение дохода, могущее существовать лишь в весьма узких пределах, ограниченных законами производства, уничтожается правом завладения; но без этого права нет собственности, следовательно, собственность невозможна».
На мой взгляд, в этом проявляется мелкобуржуазная природа автора произведения. Это ни хорошо, ни плохо, всего лишь очередной ярлык. Прудон все же как бы оправдывает небольшую, узкую собственность.

4. Тем не менее, автор в следующем выводе указывает, что «собственность невозможна потому, что она смертоносна».
Здесь он раскрывает природу собственника как лица готового на все ради получения выгоды от своего имущества, которому нет дела до лишений работников.
«Собственник — животное по существу своему похотливое, лишенное стыда и совести — не приспособлен к упорядоченной, дисциплинированной жизни».

5. Отсюда же вывод, что собственность по своей сути разлагает общество.
«Общество разлагается: 1) благодаря периодическим, насильственным актам устранения рабочих, что мы уже видели и еще увидим ниже; 2) благодаря тому, что собственность ограничивает потребление рабочих.
Оба эти вида самоубийства сначала происходят одновременно, вскоре, однако, первый приобретает новую силу благодаря второму; голод присоединяется к эксплуатации и делает труд в одно и то же время и более необходимым, и более редким.»

Можно также выделить такие выводы:

— собственность продает рабочему продукт дороже, чем она его оплачивает; следовательно, она невозможна;

— собственность невозможна, ибо она порождает тиранию (собственность несовместима с политическим и гражданским равенством, следовательно, она невозможна).

И, наконец, такой несколько парадоксальный вывод как «собственность невозможна, потому что она бессильна против собственности».

Здесь Прудон утверждает, что собственность есть неравенство прав, ибо не будь она неравенством прав, то она была бы равенством благ, т. е. исчезла бы совсем. Так как конституционная хартия гарантирует всем равенство прав, то при существовании этой хартии собственность невозможна. Автор почему-то даже не допускает, что это конституционная хартия не должна существовать.

Часть своего трактата Прудон посвятил объяснению психологических аспектов в сознании людей по отношению к справедливости, равенству и соответственно к собственности. «Собственность невозможна; равенство не существует. Первая нам ненавистна, и мы ее желаем, второе владеет всеми нашими помыслами, но мы не умеем его осуществить».

Прежде всего, автор занялся своим поиском ответа на вопросы что есть справедливость, равенство, уважение. «Справедливость в человеке есть уважение к принципам, управляющим обществом, и их соблюдение».

Все мысли Прудона пропитаны высокой материей христианства. Только уж слишком красиво, слишком утопично.

Не «свобода, равенство, братство», как гласит знаменитый лозунг Французской революции, а именно «равенство, братство свобода». Свобода, понимаемая Прудоном как отсутствие государственности, или анархия, возникает в результате ликвидации имущественного неравенства (источника и причины всех остальных видов неравенства). Достигнуть этот идеал можно лишь путем разрушения государства и превращения его в экономическую структуру, обеспечивающую всем членам общества равное право на труд и равную долю общественного продукта.

Из рассуждений о равенстве и справедливости Прудон переходит к причинам заблуждений и происхождению собственности. Здесь автор говорит о том, что если бы человек «был бы готов к выполнению предстоящих ему функций, но лишен способности размышлять и рассуждать, общество организовалось бы само собою». Каждый бы работал, делая то, что умеет, получал бы жалованье и отдыхал бы, не считая, не завидуя никому и не жалуясь. Монархи бы тогда просто управляли, а не царствовали.

Однако, совершенствуясь, человек приобретает новые знания и опыт, и тем самым размышляет и рассуждает о своем положении. И в итоге начинаются трения, распри и восстания.

Нравственное зло объясняется Прудоном исключительно нашей способностью рассуждать.

С одной стороны человек родится существом общественным, т. е. он во всех своих отношениях стремится к равенству и справедливости; но он любит независимость и похвалы. С другой стороны, человек постоянно нуждается в обмене своих продуктов (а как отмечалось выше Прудон находил торговлю исключительно нечестным делом).

«Таким образом, величайшее зло для человечества порождается дурно направленным общественным инстинктом, справедливостью, которою оно так гордится и которую так плохо применяет в жизни». Т.е. зло — заблуждение и его последствия — порождение двух враждующих способностей: инстинкта и разума. И Прудон верил, что вторым и неизбежным плодом их должно быть добро или истина. «Я буду продолжать сравнение и скажу, что зло — продукт кровосмешения двух противоположных сил; добро же рано или поздно явится законным плодом их таинственного и священного союза».

Некоторая часть тракта «Что есть собственность» посвящена коммунизму, как противоположности собственности. Автор приводит примеры общин, предлагаемых философами, а также реальных, расположенных по всему миру, в которых установлены околокоммунистические взаимоотношения.

И после анализа делает вывод, что общность также есть неравенство. Общность есть угнетение и рабство. «Члены общины не имеют, правда, никакой собственности, но зато сама община — собственница не только имуществ, но также людей и их воли».

Собственность — есть кража.

Прудон рассматривает всевозможные способы кражи. И наряду с такими «общепризнанными» вариантами как убийства, взлома, подлога, подделки, автор выделяет ростовщичество, взимание ренты, арендной платы, платы за наем и путем сдачи в аренду, торговые операции, когда прибыль торговца превышает законное вознаграждение его услуг.

Все эти способы кражи объединяются тем, что их субъекты получают выгоду как бы из ничего, из воздуха, воруя у тех, кто наивно попадается.

Ростовщики, получая деньги за дачу своих средств в долг, получают незаконные и ничем не обоснованные проценты. Прудон сравнивает ростовщиков и банкиров, и добродетель же последних заключается лишь в том, что они крадут, но умеренно.

Рента, аренда и сдача в наем — эта та же продажа вещи от хозяин пользователю и назад, но во второй раз за меньшие деньги — чем и совершается кража.

Торговые операции по мнению Прудона уже в своей сущности включают кражу, т.к. продавец закладывает в свои затраты и свою прибыль, обкрадывая покупателя. «Торговля — это искусство покупать за 3 франка то, что стоит 6, и продавать за 6 франков то, что стоит 3».

Стоит отметить, что в конце своего тракта Прудон не призывает прямо к бунту или свержению собственников. Он лишь резюмирует изложение своих мыслей, делает краткие выводы, в которых обличает собственность как основу несправедливости в обществе.

И автор считает, что всем своим трактатом нанес неоправимый удар по собственности.

Собственность — это кража!

Этот афоризм предал Прудону как философу знаменитость. Но особую силу он имеет лишь оторванным от контекста.

Сам Прудон сопроводил свой афоризм рядом оговорок, лишив его тем самым той остроты. Как отмечают критики по Прудону, лишь крупная собственность есть кража, собственность же в умеренном — «разумном» — размере не только полезна и оправданна, но и необходима. Истребление крупной частной собственности предпринимается автором с целью установления всеобщей справедливости, которая, в свою очередь, достижима только на основе всеобщего равенства.

Стоит отметить, что судьба трактата в советские времена в нашем государстве была непростой. Он лишь дважды издавался (причем второй раз был в 1919 году). Казалось бы основная тематика произведение — отрицание собственности — должна была иметь успех. Но похоже, что это связано с тем Прудон отрицал как собственность, так и коммунизм, как явления противоположные. Он хотел найти что-то «среднее».

Идеи Прудона уже успели во многом устареть. Но не устарели идеалы, его вдохновлявшие. Конечно, сегодня мы иначе, чем Прудон, понимаем свободу, равенство, братство, справедливость, мир, любовь. Более того, эти различия во взглядах на некоторые вещи порывали все мое существо сжечь трактат Прудона.

Но все же стоит признать, что Прудон явился определенным шагом в развитии философской мысли. И в свою эпоху он сделал значительный вклад, позволив последующим мыслителям выстраивать свои учения, все более развивая наше общество.

Библиотека Михаила Грачева

Два трактата о правлении

Источник: Локк Дж. Сочинения: В 3 т. – Т. 3. – М.: Мысль, 1988. С. 137–405.

Красным шрифтом в квадратных скобках обозначается конец текста на соответствующей странице печатного оригинала указанного издания

25. Будем ли мы рассматривать естественный разум, который говорит нам, что люди, однажды родившись, имеют право на самосохранение и, следовательно, на еду и питье и на тому подобные вещи, которые природа предоставляет для поддержания их существования, или же мы будем рассматривать откровение, которое передает нам рассказ о благах земных, которые бог даровал Адаму и Ною с его сыновьями, совершенно ясно, что бог, как говорит Давид (Пс. 115, 16) 8 , “землю дал сынам человеческим”, дал ее всему человечеству в целом. Но если это предположить, то некоторым весьма трудно себе представить, каким образом кто-либо вообще получил какую-либо вещь в собственность. Можно было бы ограничиться таким ответом: если на основе предположения, что бог отдал мир Адаму и его потомству всем вместе, трудно различать собственность, то на основе предположения, что бог отдал мир Адаму и его прямым наследникам, исключив всю остальную часть его потомства, ни один человек, кроме всеобщего монарха, не может обладать какой-либо собственностью. Но я не удовлетворюсь этим, а попытаюсь показать, каким образом у людей могла оказаться собственность на отдельные части того, что бог отдал всему человечеству сообща, и притом без какого-либо четкого соглашения между всеми членами сообщества.

26. Бог, отдавший мир всем людям вместе, наделил их также разумом, чтобы они наилучшим образом использовали этот мир для жизни и удобства. Земля и все на ней находящееся даны людям для поддержания и облегчения их существования. И хотя все плоды, которые на ней естественным образом произрастают, и все животные, которых она кормит, принадлежат всему человечеству, так как они являются стихийным порождением природы и находятся в силу этого в естественном состоянии, и никто первоначально не имеет частной собственности, [c.276] исключающей остальную часть человечества, на что-либо из них, все же поскольку они даны для пользования людям, то по необходимости должно быть средство присваивать их тем или иным путем, прежде чем они могут принести хоть какую-либо пользу или вообще пойти на благо какому-либо отдельному человеку. Плоды или оленина, которыми питается дикий индеец, не знающий, что такое огораживание, и все еще являющийся одним из общинников, должны быть его, и быть его (т. е. частью его) настолько, чтобы другой не мог больше иметь никакого права на них, прежде чем они могут в какой-то мере пойти на поддержание его жизни.

27. Хотя земли и все низшие существа принадлежат сообща всем людям, все же каждый человек обладает некоторой собственностью, заключающейся в его собственной личности, на которую никто, кроме него самого, не имеет никаких прав. Мы можем сказать, что труд его тела и работа его рук по самому строгому счету принадлежат ему. Что бы тогда человек ни извлекал из того состояния, в котором природа этот предмет создала и сохранила, он сочетает его со своим трудом и присоединяет к нему нечто принадлежащее лично ему и тем самым делает его своей собственностью. Так как он выводит этот предмет из того состояния общего владения, в которое его поместила природа, то благодаря своему труду он присоединяет к нему что-то такое, что исключает общее право других людей. Ведь, поскольку этот труд является неоспоримой собственностью трудящегося, ни один человек, кроме него, не может иметь права на то, к чему он однажды его присоединил, по крайней мере в тех случаях, когда достаточное количество и того же самого качества [предмета труда] остается для общего пользования других.

Смотрите так же:  Срок действия лицензии в банке

28. Тот, кто питается желудями, подобранными под дубом, или яблоками, сорванными с деревьев в лесу, несомненно, сделал их своей собственностью. Никто не может отрицать, что эта еда принадлежит ему. Я спрашиваю, когда они начали быть его? когда он их переварил? или когда ел? или когда варил? или когда принес их домой? или когда он их подобрал? И совершенно ясно, что если они не стали ему принадлежать в тот момент, когда он их собрал, то уже не смогут принадлежать ему благодаря чему бы то ни было. Его труд создал различие между ними и общим; он прибавил к ним нечто сверх того, что природа, общая мать всего, сотворила, и, таким образом, они стали его частным правом. И разве кто-нибудь сможет сказать, [c.277] что он не имел права на эти желуди или яблоки, которые он таким образом присвоил, поскольку он не имел согласия всего человечества на то, чтобы сделать их своими? Было ли это воровством – взять себе таким образом то, что принадлежало всем вместе? Если бы подобное согласие было необходимо, то человек умер бы с голоду, несмотря на то изобилие, которое дал ему бог. Мы видим в случаях общего владения, остающегося таким по договору, что именно изъятие части того, что является общим, и извлечение его из состояния, в котором его оставила природа, кладут начало собственности, без которой все общее не приносит пользы. А изъятие той или другой части не зависит от четко выраженного согласия всех совместно владеющих. Таким образом, трава, которую щипала моя лошадь, дерн, который срезал мой слуга, и руда, которую я добыл в любом месте, где я имею на то общее с другими право, становятся моей собственностью без предписания или согласия кого-либо. Труд, который был моим, выведя их из того состояния общего владения, в котором они находились, утвердил мою собственность на них.

29. Если бы требовалось ясно выраженное согласие каждого совладельца на то, чтобы кто-либо взял себе любую часть того, что дано в общее владение, то дети или слуги не могли бы разрезать мясо, которое их отец или хозяин дал им всем, не выделив каждому его особой доли. Хотя вода, бьющая из ключа, принадлежит каждому, но кто же станет сомневаться, что вода, находящаяся в кувшине, принадлежит только тому, кто ее набрал? Его труд взял ее из рук природы, где она была общей собственностью и принадлежала одинаково всем ее детям, и тем самым он присвоил ее себе.

30. Таким образом, этот закон разума делает оленя собственностью того индейца, который его убил; разрешается, чтобы вещи принадлежали тому, кто затратил на них свой труд, хотя до этого все обладали на них правом собственности. И среди тех, кого считают цивилизованной частью человечества, кто создал и умножил положительные законы для определения собственности, этот первоначальный закон природы, определяющий начало собственности на то, что прежде было общим, все еще существует; и в силу этого закона любая рыба, которую кто-либо выловит в океане – в этом огромном совместном владении всего человечества, каким он все еще остается, – а также любая куропатка, которую кто-либо поймает, становится благодаря труду того, кто извлекает их из состояния общего [c.278] владения, в каком они были оставлены природой, собственностью того, кто над этим потрудился. И даже у нас заяц, на которого кто-либо охотится, считается собственностью того, кто преследует его во время травли; так как это животное все еще считают общим владением, а не частной собственностью человека, то кто бы ни затратил свой труд на поиски и преследование любого представителя этого вида, тем самым извлекает его из природного состояния, в котором он был общим, и здесь начинается собственность.

31. На это, пожалуй, возразят, что если собирание желудей или других земных плодов и т. п. дает на них право, то тогда каждый может забрать себе столько, сколько захочет. На это я отвечу: нет, не так. Тот же закон природы, который таким путем даст нам собственность, точно так же и ограничивает размеры той собственности. “Бог дал нам все обильно” (1 Тим. 6, 17) – вот голос разума, подтвержденный вдохновением. Но для чего он дал нам это? Для наслаждения. Человек имеет право обратить своим трудом в свою собственность столько, сколько он может употребить на какие-нибудь нужды своей жизни, прежде чем этот предмет подвергнется порче. А то, что выходит за эти пределы, превышает его долю и принадлежит другим. Ничто не было создано богом для того, чтобы человек это портил или уничтожал. И таким образом, если учесть изобилие природных благ, которое было в мире длительное время, и небольшое количество людей, использовавших эти блага, если учесть также, на какую малую часть этих припасов могло распространиться трудолюбие одного человека, дабы накопить в ущерб другим, в особенности если держаться в границах, установленных на основании того, что можно было ему использовать, то становится ясно, что тогда оставалось мало места для ссор или споров относительно созданной подобным образом собственности.

32. Но главным предметом собственности являются теперь не плоды земли и не звери, которые на ней существуют, а сама земля, которая заключает в себе и несет с собой все остальное; мне думается, ясно, что и эта собственность была приобретена таким же образом, как и предыдущая. Участок земли, имеющий такие размеры, что один человек может вспахать, засеять, удобрить, возделать его и потребить его продукт, составляет собственность этого человека. Человек как бы отгораживает его своим трудом от общего достояния. Его право не утрачивается, если даже и сказать, что каждый обладает равным с ним правом на эту [c.279] землю и, следовательно, он не может присвоить ее, не может огородить ее без согласия всех своих собратьев, всего человечества. Когда бог отдал мир всем людям вместе, он приказал человеку трудиться, и то жалкое состояние, в котором тот находился, требовало этого от него. Бог и разум человека приказывали ему покорить землю, т. e. улучшить ее на благо своей жизни, и для этого вложить в нее нечто ему самому принадлежащее, его труд. Тот, кто, повинуясь этой заповеди бога, покорял, вспахивал и засевал какую-либо часть ее, тем самым присоединял к ней то, что было его собственностью, на которую другой не имел права и которую не мог, не причиняя ущерба, взять от него.

33. Подобное присвоение какого-либо участка земли посредством его улучшения также не наносило ущерба какому-либо другому человеку, поскольку все еще оставалось достаточно такой же хорошей земли, и в большем количестве, чем то, которое могли бы использовать люди, еще не обеспеченные ею. Таким образом, на деле никогда для других не оставалось меньше, если кто-либо отчуждал часть для себя; ведь тот, кто оставляет столько, сколько может использовать другой, – все равно что не берет совсем ничего. Никто ведь не мог считать, что ему нанесен ущерб, если другой человек напился, пусть и большими глотками, когда для другого оставалась целая река той же воды, из которой он мог утолять свою жажду. А с землей и с водой, где и того и другого достаточно, дело обстоит совершенно одинаково.

34. Бог отдал мир всем людям сообща; но так как он отдал им его для их блага и для того, чтобы они могли извлечь из него наибольшие удобства для жизни, то нельзя предположить, будто бы он хотел, чтобы мир всегда оставался в общем владении и невозделанным. Он дал его для того, чтобы им пользовались прилежные и рассудительные (и труд давал им право на это), а не для прихоти или алчности сварливых и вздорных. Тот, кому осталось для улучшения столько же земли, сколько было уже занято, не должен был сетовать, не должен вторгаться туда, где уже было достигнуто улучшение трудом другого; если он так поступал, то ясно, что он желал воспользоваться трудами другого, на что он не имел права, а не землей, которую бог дал ему вместе с другими для того, чтобы ее обрабатывать, и которой осталось еще столько же, сколько уже занято, и, больше, чем он мог бы с пользой распорядиться или охватить своим трудолюбием. [c.280]

35. Верно, что в Англии или в любой другой стране, где есть общая земля и где правление подчиняет много людей, обладающих деньгами и ведущих торговлю, никто не имеет права огораживать или присваивать какую-либо часть ее без согласия всех совладельцев, поскольку эта земля остается в общем владении по договору, i. e. по закону страны, который нельзя нарушать. И хотя эта земля является общей для некоторых людей, она не является таковой для всего человечества, но представляет собой общее владение данной страны или данного прихода. Кроме того, часть, оставшаяся после подобного огораживания, уже не будет для остальных совладельцев такой же, как весь участок, когда все они могли использовать его целиком, в то время как вначале и при первом заселении огромного общего владения – мира – дело обстояло совершенно иначе. Закон, которому подчинялся человек, скорее был в пользу присвоения. Бог приказал, и собственные нужды человека заставляли его трудиться, и его неотъемлемой собственностью было все, к чему он прилагал свой труд. Как мы видим, подчинение земли человеческому труду, или ее возделывание, и владение ею связаны друг с другом. Одно давало право на другое. Таким образом, бог, приказав покорять землю, давал тем самым основание для присвоения; а условия человеческой жизни, которые требуют труда и материалов для работы, по необходимости вводят частную собственность.

36. Меру собственности природа правильно установила в соответствии с тем, как далеко простираются труд человека и его жизненные удобства: никто не мог бы подчинить себе своим трудом, или присвоить себе все, и никто не мог бы использовать для удовлетворения своих потребностей больше, чем только незначительную часть всего этого; так что этим путем ни одному человеку невозможно было нарушить права другого или приобрести себе собственность в ущерб своему соседу, у которого оставалось столь же хорошее владение и такой же величины (после того как тот изъял свое), как и до того, как это было присвоено. В первые века от сотворения мира, когда людям больше угрожала опасность затеряться, отдалившись от своих товарищей, в существовавших тогда огромных пустынных просторах земли, чем испытывать затруднения от недостатка места для земледелия, эта мера действительно ограничивала владения каждого человека очень скромными размерами, определявшимися тем, что он мог себе присвоить, не нанося ущерба другому. Еще и теперь, хотя мир кажется [c.281] переполненным, эту же меру все еще можно применить без ущерба для кого бы то ни было 9 . Предположим, что какой-либо человек или семья находятся в таком же состоянии, какое существовало, когда мир впервые заселялся детьми Адама или Ноя; пусть он поселится в каких-либо отдаленных пустынных местностях Америки, и мы увидим, что те владения, какие он сможет себе приобрести, исходя из того мерила, которое мы дали, не будут очень обширными, и не будут даже и теперь наносить ущерб остальной части человечества, и не будут давать другим повод для жалоб или считать себя потерпевшими ущерб от посягательств этого человека, хотя в настоящее время человеческая раса распространилась во все уголки земного шара и бесконечно превосходит то небольшое число людей, которое было вначале. Более того, избыток земли представляет столь небольшую ценность без труда, что даже в Испании, как я слышал из достоверных источников, человеку могут разрешить пахать, сеять и собирать урожай без всяких помех на земле, на которую у него нет других прав, кроме того, что он ее использует. Тамошние жители, напротив, даже считают себя обязанными тому, кто благодаря своему прилежанию получил дополнительное количество зерна, в котором они нуждались, с заброшенной и, следовательно, бесплодной земли. Так это или не так, я не придаю этому особого значения; однако смею открыто утверждать, что то же самое правило собственности, согласно которому каждый человек должен иметь столько, сколько он может использовать, могло бы по-прежнему сохранять силу в мире, не стесняя кого-либо, поскольку в мире достаточно земли для того, чтобы удовлетворить двойное количество населения, если бы только не изобретение денег и молчаливое соглашение людей о придании им ценности не ввело (по соглашению) большие владения и право на них; каким образом это было сделано, я скоро покажу более подробно.

37. Несомненно, что вначале, до того, как желание иметь больше, нежели нужно человеку, изменило внутреннюю ценность вещей, которая зависит только от их полезности для жизни человека, или до того, как люди согласились, что маленький кусочек желтого металла, который может сохраняться, не истираясь и не ржавея, будет обладать такой же ценностью, как огромный кусок мяса или целая куча зерна, хотя люди имели право присваивать благодаря своему труду каждый для себя столько даров природы, сколько каждый мог использовать, все же это не могло быть слишком большим и не могло наносить ущерб [c.282] другим, так как подобное же изобилие все еще оставалось для тех, кто хотел приложить такое же старание. К этому я должен добавить, что тот, кто присваивает землю благодаря своему труду, не уменьшает, а, напротив, увеличивает общий запас, имеющийся у человечества; ведь продукты, идущие на поддержание человеческой жизни, даваемые одним акром огороженной и обработанной земли (говоря строго об одном и том же продукте), по количеству в десять раз превосходят те, которые дает акр такой же плодородной земли, которая лежит невозделанной в общем владении. И следовательно, тот, кто огораживает землю и получает с десяти акров гораздо большее количество необходимых для жизни вещей, чем он мог получить со ста, оставленных в естественном состоянии, дает человечеству, можно сказать, девяносто акров; ведь теперь его труд снабжает его продовольствием с десяти акров, какое было бы продукцией ста акров, лежащих невозделанными в общем владении. Я здесь расценил возделанную землю очень низко, исчисляя ее продукт как десять к одному, когда на самом деле правильнее было бы говорить о ста к одному. Ибо, спрашиваю я, разве может тысяча акров земли, находящейся в диких лесах и невозделанных пустошах Америки, оставленной в естественном состоянии, без какого-либо улучшения, пахоты или животноводства, дать своим нуждающимся и жалким обитателям столько же жизненных благ, сколько дают десять акров столь же плодородной земли в Девоншире, где они хорошо возделаны?

До присвоения земли тот, кто собирал столько диких плодов, убивал, ловил или приручал столько животных, сколько мог, тот, кто подобным образом затрачивал свои усилия на какие-либо продукты, стихийно произведенные природой, чтобы каким-то образом изменять их по сравнению с тем состоянием, в котором их создала природа, приложив к ним свой труд, тем самым приобретал их в собственность. Но если они погибали, находясь в его владении, без положенного для них применения, если фрукты гнили или оленина протухала до того, как он мог их потребить, то он нарушал общий закон природы и подлежал наказанию; он отрывал от доли своего соседа, так как он имел право только на то, что было необходимо для его потребностей, дабы эти продукты могли служить для обеспечения его жизни.

38. Такой же мерой определялось и владение землей; на все то, что он выращивал и жал, складывал и использовал [c.283] до того, как оно портилось, он имел особое право; какие бы пастбища он ни огораживал, какое бы количество скота он ни держал, и ни кормил, и ни использовал, весь этот скот и продукты также были его. Но если трава на его огороженном участке сгнивала на корню либо урожай на его полях погибал, не будучи собранным и сложенным, то этот участок земли, несмотря на его огораживание, все же следовало рассматривать как пустошь, и он мог быть владением любого другого человека. Так, например, вначале Каин мог взять себе столько земли, сколько мог обработать, и сделать эту землю своей собственностью, и все же оставалось достаточно для того, чтобы овцы Авеля могли кормиться; нескольких акров хватило бы для владений их обоих. По мере же роста семей и по мере того, как трудолюбие увеличивало их имущество, их владения расширялись соответственно с нуждою в них; однако все еще земля находилась в общем владении без фиксированной собственности на те участки, которыми они пользовались, пока они не объединились в сообщества, стали вести оседлый образ жизни и построили города; и тогда по согласию они с течением времени стали устанавливать границы своих территорий, и пришли к соглашению со своими соседями об их размерах, и по своим собственным законам установили размеры владений людей, принадлежавших к одному обществу. Ведь мы видим, что в той части мира, которая была заселена первой и поэтому, вероятнее всего, должна была иметь больше обитателей еще даже во времена Авраама, они свободно странствовали туда и сюда со своими отарами и стадами, доставлявшими им средства к существованию; и Авраам это делал в той стране, где он был чужеземцем. Из этого явствует, что по крайней мере большая часть земли находилась в общем владении, что жители не придавали ей ценности, а также не претендовали на собственность большую, чем они могли использовать. Но когда где-нибудь не хватало места для того, чтобы их стада могли пастись вместе, тогда они по согласию, подобно тому как это сделали Авраам и Лот (Быт. 13, 5), разделялись и увеличивали свои пастбища там, где им больше было по душе; и по той же самой причине Исав ушел от отца своего и брата своего и поселился на горе Сеир (Быт. 36, 6).

39. И таким образом, не предполагая, что Адам имел какое-либо право частного владения и собственности на весь мир, не распространявшееся на всех остальных людей,– а доказать это нельзя никоим образом, равно как и вывести чью-либо собственность из этого, – но предположив, [c.284] что мир был дан, как это и было в действительности, всем детям человеческим вместе, мы видим, как труд мог принести людям определенное право на владение несколькими участками для своих личных надобностей; здесь уже не могло быть сомнения в праве и не было места для ссор.

Смотрите так же:  Эко в ярославле бесплатно кто имеет право

40. Не является также и странным, как это, пожалуй, может показаться до размышления, что собственность, возникшая благодаря труду, может перевесить общность владения землей. Ведь именно труд создает различия в стоимости всех вещей; и пусть каждый поразмыслит, какова разница между акром земли, засаженной табаком или сахарным тростником, засеянной пшеницей или ячменем, и акром той же земли, лежащей невозделанной в общем владении, на которой не ведется никакого хозяйства, и он обнаружит, что улучшение благодаря труду составляет гораздо большую часть стоимости. Мне думается, что будет весьма скромной оценкой, если сказать, что из продуктов земли, полезных для человеческой жизни, девять десятых являются результатом труда. И даже более того; если мы будем правильно оценивать вещи, которые мы используем, и распределим, из чего складывается их стоимость, что в них непосредственно от природы и что от труда, то мы увидим, что в большинстве из них девяносто девять сотых следует отнести всецело на счет труда.

41. Не может быть более ясного доказательства этому, чем то, которое являет ряд американских племен; они имеют обширные земельные владения, и им не хватает всех жизненных благ; природа одарила их так же щедро, как и любой другой народ, средствами к довольству, т. e. плодородной почвой, которая в состоянии в изобилии производить все, что может дать пищу, одежду и удовольствия; и все же эти племена, так как их земли не улучшаются благодаря труду, не обладают и одной сотой тех благ, которыми мы наслаждаемся; и король обширной и плодородной местности там питается, одевается и живет хуже, чем поденщик в Англии.

42. Чтобы сделать это несколько яснее, давайте проследим путь некоторых самых обычных вещей, удовлетворяющих наши жизненные потребности, на их различных стадиях, до того, как мы начинаем их использовать, и посмотрим, какую часть своей стоимости они получают благодаря человеческому усердию. Хлеб, вино и сукно являются обиходными вещами и имеются в огромном количестве; и тем не менее желуди, вода и листья или шкуры были бы [c.285] нашими хлебом, питьем и одеждой, если бы труд не снабжал нас более полезными товарами. Ведь если хлеб ценнее желудей, вино ценнее воды, а сукно или шелк ценнее листьев, шкур или мха, то всем этим мы целиком обязаны труду и усердию; одни из этих вещей – это та пища и одежда, которыми снабжает нас непосредственно, без нашей помощи, природа; другие же – это те продукты, которые изготовляют для нас наше усердие и наши старания. Тот, кто сравнит, насколько одни из этих вещей превосходят другие по ценности, увидит, насколько труд составляет гораздо большую часть стоимости вещей, которыми мы наслаждаемся в этом мире; а земля, которая дает сырье, вряд ли должна учитываться хоть в какой-то мере или же должна, самое большее, включаться как очень маленькая часть ее, такая маленькая, что даже у нас та земля, которая целиком предоставляется природе, которую не превращают в пастбище, пашню или сад, называется пустошью, какой она в сущности и является; и мы видим, что польза от такой земли почти что равна нулю. Это показывает, насколько количество людей более важно, чем обширность владений, и что в увеличении земель и правильном их использовании и состоит великое искусство правления, и тот правитель, который будет столь мудр и богоподобен, что установит законы свободы для защиты и поощрения честного усердия людей против сил угнетения и узости партий, в скором времени станет неодолим для своих соседей. Но это между прочим. Вернемся к нашему рассуждению.

43. Акр земли, который приносит здесь двадцать бушелей пшеницы, и другой акр земли в Америке, который при той же затрате труда принес бы столько же, обладают, несомненно, одинаковой естественной внутренней стоимостью. И все же прибыль, которую человечество получает от одного, за год составляет 5 фунтов стерлингов, а от другого, возможно, не составит и одного пенни, если все, что получил от этого акра индеец, оценить и продать здесь; во всяком случае, скажу по истине, не составит и одной тысячной. Следовательно, именно труд придает земле большую часть стоимости, без него она вряд ли что-нибудь стоила; именно ему мы обязаны большей частью всех ее полезных продуктов; ведь солома, мякина, хлеб, полученные с этого акра пшеницы, имеют большую ценность, чем продукты с одного акра такой же хорошей земли, которая лежит невозделанной, и все это является результатом труда. Ибо в хлебе, который мы едим, нужно учитывать не [c.286] только труд земледельца, жнеца и молотильщика и пот пекаря; сюда нужно прибавить и труд тех, кто приручал быков, кто добывал руду и камень и ковал железо, кто рубил и пилил деревья, пошедшие на постройку плуга, мельницы, печи и всяких других приспособлений, число которых очень велико и которые необходимы для того, чтобы это зерно из посеянных семян превратилось в хлеб: все это должно относиться на счет труда и рассматриваться как его результат; природа и земля дали лишь почти ничего не стоящие сами по себе вещи. Если бы мы составили список тех вещей, которые созданы человеческим трудом и которые используются для получения каждого каравая хлеба до того, как он попал к нам на стол, то такой список выглядел бы довольно необычно, перечисли мы все эти вещи: железо, дерево, кожа, кора, лес, камень, кирпич, уголь, известь, парусина, красители, смола, деготь, мачты, канаты и все материалы, используемые на корабле, который доставил любую из вещей, употребляемых любым из рабочих в процессе любой стадии работы; все это почти невозможно подсчитать, перечень всего был бы по крайней мере слишком длинным.

44. Из всего этого очевидно, что хотя предметы природы даны всем сообща, но человек, будучи господином над самим собой и владельцем своей собственной личности, ее действий и ее труда, в качестве такового заключал в себе самом великую основу собственности 10 и то, что составляло большую часть того, что он употреблял для поддержания своего существования или для своего удобства, когда изобретения и искусство улучшили условия жизни, было всецело его собственным и. не находилось в совместном владении с другими.

45. Таким образом, труд вначале давал право на собственность всякий раз, когда кому-либо было угодно применить его к тому, что находилось в общем владении, и этого общего владения в течение долгого времени оставалось гораздо большая часть и еще и сейчас остается больше, чем то, что человечество использует. Люди сначала по большей части довольствовались тем, что им для их нужд непосредственно, без их помощи, предоставляла природа; и хотя впоследствии в некоторых частях земного шара (где рост населения и скота, равно как и употребление денег, способствовал тому, что земли стало мало и поэтому она начала представлять известную ценность) некоторые сообщества установили границы своих отдельных территорий и посредством созданных ими самими законов [c.287] упорядочили владения частных лиц в своем обществе и, таким образом, путем договора и соглашения утвердили собственность, начало которой положили труд и усердие, а при заключении союзов между различными государствами и королевствами они публично заявляли (либо же это молча подразумевалось) об отказе от всех притязаний и прав на землю, находившуюся во владении другого, и по общему согласию отказались от своих претензий, вытекавших из естественного общего права, которое они первоначально имели на эти местности, и, таким образом, посредством положительного соглашении утвердили у себя собственность в различных частях и уголках земли; и все же до сих пор имеются огромные земельные угодья, которые (их обитатели не присоединились к остальному человечеству и не участвовали в соглашении об использовании их общих денег) лежат невозделанными, и этих земель больше, чем используют или могут использовать живущие на них люди, и, таким образом, эти земли все еще находятся в общем владении. Хотя подобный случай вряд ли может иметь место среди той части человечества, которая договорилась об употреблении денег.

46. Большую часть тех вещей, которые действительно полезны для человеческой жизни и которые необходимость поддерживать свое существование заставляла искать первых обитателей земли, как и американцев сейчас, составляют обычно скоропортящиеся вещи, такие, которые, если они не будут использованы, испортятся и погибнут сами по себе. Золото, серебро и бриллианты – это вещи, которым придали стоимость прихоть или соглашение, а не их действительная полезность и необходимость для поддержания жизни. Так вот, из тех хороших вещей, которые природа давала всем, каждый имел право (как уже говорилось) брать столько, сколько мог использовать, и получал в собственность все, на что он мог воздействовать своим трудом; все, на что простиралось его трудолюбие и что он выводил из естественного состояния, принадлежало ему. Тот, кто собирал сто бушелей желудей или яблок, тем самым получал их в собственность; они становились его добром, как только он их собрал. Он должен был заботиться только о том, чтобы использовать их до того, как они испортятся, в противном случае он брал больше своей доли и грабил других. И действительно, было глупым, да к тому же и бесчестным, накапливать больше, чем он мог использовать. Если он отдавал часть кому-либо другому, чтобы эти продукты не пропали бесполезно, будучи его собственностью, [c.288] то тем самым он их тоже использовал. А если он менял сливы, которые могли сгнить через неделю, на орехи, которые он мог бы есть целый год, то он никому не наносил ущерба; он не расточал общего запаса, не уничтожал ни одной части от той доли продуктов, которая принадлежала другим, поскольку ничто не погибало бесполезно в его руках. Далее, если он отдавал свои орехи за кусок металла, цвет которого ему понравился, или обменивал овец на ракушки или шерсть на искрящийся камешек или на бриллиант и хранил их всю свою жизнь, то он не нарушал прав других; он мог накапливать этих долговечных вещей столько, сколько ему угодно, потому что выход за пределы его правомерной собственности состоит не в том, что у него много имущества, а в том, что часть его портится, не принося ему никакой пользы.

47. И таким образом было введено употребление денег, некоей долговечной вещи, которая может храниться у человека, не подвергаясь порче, и которую люди принимают по взаимному соглашению в обмен на действительно полезные, но недолговечные средства существования 11 .

48. И поскольку различные степени усердия способствовали тому, что люди приобретали имущество различных размеров, то это изобретение денег дало им возможность накапливать и увеличивать его. Предположим, что имеется остров, не имеющий никакой возможности вести торговлю с остальным миром; при этом на острове всего сотня семейств, но там имеются овцы, лошади, коровы и другие полезные животные, съедобные плоды и земля в таком количестве, что урожай с нее мог бы прокормить в сто тысяч раз больше народа, но ничто на самом острове либо по причине своей обычности, либо по причине недолговечности не в состоянии заменить деньги. Какая же причина была бы тогда у кого-либо для увеличения своих владений – или за счет плодов своего собственного трудолюбия, или в обмен на подобные же скоропортящиеся полезные товары других – сверх того, что необходимо для его семьи и для создания обильных запасов? Там, где нет ничего такого, что обладало бы долговечностью, редко встречалось и представляло бы такую ценность, что это стоило бы накапливать, там люди не будут склонны увеличивать свои земельные владения, даже если бы земля была очень плодородной и они могли бы свободно ее занимать. На что, спрашиваю я, понадобились бы человеку десять тысяч или сто тысяч акров превосходной земли, хорошо возделанной и с большим количеством скота на ней, если бы дело [c.289] происходило в середине удаленных от моря частей Америки, где у человека не было бы надежды на торговлю с другими частями света, торговлю, которая бы принесла ему деньги благодаря продаже продуктов? Эту землю не стоило бы огораживать, и мы увидели бы, что он снова отдает в нераздельное владение дикой природе все, что превышало бы то количество, которое необходимо для обеспечения жизненными благами его самого и его семью.

49. Так вот, вначале весь мир был подобен Америке, и в еще большей степени, чем теперь, ведь тогда нигде не знали такой вещи, как деньги. Но стоит только найти нечто, что могло бы использоваться и пениться в качестве денег среди его соседей, и вы увидите, что тот же самый человек сразу начнет увеличивать свои владения.

50. Но поскольку золото и серебро, которые лишь в незначительной степени необходимы для существования человека в сравнении с пищей, одеждой и средствами передвижения, имеют свою стоимость лишь благодаря соглашению людей, причем все же труд главным образом является мерилом, то очевидно, что люди согласились на непропорциональное и неравное владение землей, обнаружив благодаря молчаливому и добровольному согласию способ, посредством которого человек может честно иметь гораздо большее количество земли, нежели то, с которого он может использовать продукт; он состоит в том, чтобы получать в обмен на свои излишки золото и серебро, которые можно накапливать без ущерба для кого-либо: эти металлы не портятся и не разрушаются в руках владельцев. Подобный раздел вещей на неравные частные владения люди осуществили вне рамок общества и без какого-либо договора, только лишь приписав стоимость золоту и серебру и молчаливо согласившись на применение денег 12 , потому что при государственном правлении законы регулируют право собственности и владение землей определяется действующими конституциями.

51. И таким образом, мне думается, очень легко понять, как мог труд вначале послужить источником права собственности на общие произведения природы и как трата этой собственности на наши нужды ограничила ее. Тогда не могло быть причин для споров о праве владения и никакого сомнения в величине тех владений, которые это право давало. Право и удобство шли рука об руку; ведь так как человек обладал правом на все, к чему он мог приложить свой труд, то у него не было искушения трудиться, чтобы производить больше, нежели он мог использовать. При [c.290] этом не оставалось места для споров относительно права владения и не было покушения на права других; всегда было видно, какой кусок человек себе отрезал, и было бесполезно, равно как и бесчестно отрезать себе слишком много или брать больше, нежели нужно. [c.291]

8 В нумерации псалмов в русской Библии (частично не совпадающей с западными ее изданиями) этому соответствует псалом 113, 24.

9 В “Теории прибавочной стоимости” К. Маркс приводит целый ряд цитат на V главы трактата Локка (из § 27, 29, 31, 32, 35, 36), выписывая те места, где Локк говорит о роли труда н возникновении частной собственности, и дает следующую характеристику его взглядов: “Труд дает вещам почти всю их стоимость (value означает у Локка потребительную стоимость, и труд берется как конкретный труд, а не с количественной его стороны; но измерение меновой стоимости трудом действительно основывается на том, что работник создает потребительную стоимость. Тот остаток потребительной стоимости, который не может быть сведен к труду, есть, по Локку, дар природы, а потому, сам по себе, общая собственность. Поэтому Локк старается доказать не то положение, что собственность может быть приобретена еще и другими путями, кроме труда, – это противоречило бы его исходной точке зрения, – а то, каким образом индивидуальный труд, вопреки общей собственности на предметы природы, может создать индивидуальную собственность” (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. 1. С. 369).

10 Процитировав из § 40, 43, 44, Маркс пишет: “Итак, одним пределом собственности является предел личного труда; другой состоит в том, чтобы человек не накоплял предметов больше, чем он может использовать. Этот второй предел собственности расширяется (помимо прочего обмена) благодаря обмену недолговечных продуктов на деньги. ” (Там же. С, 370). И далее цитирует из § 46, 47.

11 По поводу процитированного из § 46, 47 Маркс замечает: “Так возникает неравенство индивидуальной собственности, но та мера, которая состоит в личном труде, остается в силе” (Там же. С. 370.).

12 Процитировав это место из § 50, Маркс пишет: “С этим надо сопоставить следующее место из сочинения Локка о проценте, не забывая притом, что, по его мнению, естественное право делает пределом собственности личный труд:

“Теперь мы посмотрим, каким образом деньги приобретают такую же природу, как и земля, принося определенный ежегодный доход, который мы называем процентом или лихвой. Ведь земля естественным образом производит нечто новое и полезное, ценное для человечества. Напротив, деньги бесплодны и ничего не производят, но зато они, в силу взаимного соглашения, переносят ту прибыль, которая была вознаграждением за труд одного человека, в карман другого. Это вызывается неравенством в распределении денег, неравенством, которое в области земельных отношений ведет к таким же последствиям, какие оно имеет в области денежных отношений. Если у тебя больше земли, чем ты можешь или хочешь обработать, а у другого ее меньше, то вследствие этого неравенства у тебя появляется арендатор твоей земли; и такое же неравенство в распределении денег. доставляет мне арендатора для моих денег; таким образом, мои, деньги приобретают, благодаря прилежанию заемщика, способность производить для него в его предприятии более шести процентов, совершенно так же, как твоя земля имеет способность, благодаря труду твоего арендатора, родить плоды в количестве большем того, которое составляет уплачиваемую им ренту. ”

Тут у Локка отчасти был полемический интерес: он хотел показать земельным собственникам, что их рента ничем не отличается от процентов, взимаемых ростовщиком. Вследствие неравномерного распределения условий производства и рента и процент “переносят ту прибыль, которая была вознаграждением за труд одного человека, в карман другого”.

Взгляды Локка имеют тем более важное значение, что он является классическим выразителем правовых представлений буржуазного общества в противоположность феодальному; кроме того, его философия служила всей позднейшей английской политической экономии основой для всех ее представлений” (Там же. С. 370 – 371).

Маркс цитировал из работы Локка 1691 г. “Some Considerations of the Consequences of the Lowering of Interest, and Raising the Value of Money” (“Некоторые соображения о последствиях снижения процента и повышения стоимости денег”).